Quo vadis, res publica? Республиканизм сегодня предстает как набор устойчивых идей, проблем и понятий, заданный набором классических текстов и их не менее классических интерпретаторов: свобода как не-доминирование, гражданские добродетели, политическое участие с целью достижения общего блага и признания заслуг особенно отличившихся граждан (libertas-virtue-commune bonum-honestas). Значительная часть современных историков (как правило, последователей методологических установок Кембриджской школы и сторонников её историко-теоретических выводов) продолжают работать с республиканской теорией как исторически замкнутой традицией: от греческого опыта polis и римских образцов через итальянские эксперименты эпохи Возрождения к революционным практикам Англии, Америки и Франции. Однако такая консервация политического воображения, на наш взгляд, приводит к утрате продуктивного эвристического потенциала, скрытого за
пределами этих теоретических, исторических и географических ограничений.

Предложение современной исследовательницы республиканской традиции Р. Хэммерсли рассматривать республиканизм как живой язык, внутри которого циркулируют диалекты и региональные акценты, связанные между собой витгенштейновским «семейным сходством» – набором черт без единого строгого критерия различения – казалось бы, должно было преодолеть эту проблему. Однако даже при таком переопределении республиканизм так и не вырвался из дисциплинарных, географических и тематических рамок. Метафора живого языка остаётся во многом номинальной: под её покровом по-прежнему господствуют те же дисциплинарные границы, те же авторские иерархии, тот же европоцентричный текстуальный канон.

Цель нашей секции – выявить маргинальные линии аргументации и новые источники для республиканской теории, способные расширить или актуализировать её исторические и теоретические горизонты.

Одна из, на наш взгляд, ключевых проблем в этом подходе – взаимоотношения данной традиции с неевропейскими теориями. С одной стороны, исследователи африканской, азиатской, или латиноамериканской политической мысли часто трактуют попытки приобщить авторов к республиканской традиции как лишение их мысли свойственной ей уникальности. Если некоторые из них и готовы признать присваивание ими республиканского словаря, то трактуется оно как сугубо инструментальное, как способ приобщения к элитарному дискурсу. С другой, сами теоретики современного республиканизма не признают этих авторов «своими», видя в них тех,  кто использует их не совсем точно. Данное исключение кажется нам проблематичным, поскольку республиканизм в данном случае теряет потенциальных союзников, разделяющих его концептуальный аппарат и  проблематику.

Расширение перспективы, тем не менее, не должно ограничиваться лишь историей и политической теорией: поиск практик «общего дела» и, в целом, коллективной жизни в других дисциплинах – антропологии, критической теории, истории искусств, политической теологии – также может стать источником неожиданного теоретического обогащения. Отдельный интерес вызывает и взаимодействие республиканизма с другими политическими идеями – как в рамках его пересечений с либерализмом, марксизмом, коммунитаризмом или либертарианством, так и с точки зрения его собственных внутренних «уклонов» (plebeian, council, commercial republicanisms). В конечном итоге, даже оригинальная критика республиканской мысли со стороны оппонирующих ей политических позиций является ценным источником для пересборки её аргументативных ставок в непрекращающейся уже сотни лет «войне идей».

Таким образом, выход за пределы канона мы понимаем не столько как отказ от традиции или непреодолимый разрыв с ней, сколько как единственный путь к её оживлению и сохранению присущей ей концептуальной силы в современном политико-теоретическом дискурсе. Комментируя письмо одного из лидеров революции на Гаити Туссена Лувертюра, Сирил Джеймс писал: “Перикл, Томас Пейн, Джефферсон, Маркс и Энгельс были людьми классического образования, сформированными в традиции этики, философии и истории. Туссен был рабом [...] диктующим свои мысли на грубом диалекте. Его секретари переписывали их снова и снова, пока их преданность и его воля не отковали их в подобающую форму.  Поверхностные интерпретаторы рассматривали его карьеру сугубо сквозь призму его честолюбия. Несмотря на это, он достиг своего благодаря тому, что обладал редчайшим даром: он воплощал в себе решимость своего народа — никогда больше не быть рабами”. Мы считаем, что усиление именно таких «грубых», но решительных голосов в текущей ситуации глобального хаоса может стать тем, что не просто сделает язык международного республиканизма «живым», но и по-настоящему общим для представителей самых разных культур, убеждений и опытов.